Прогнуть мир [СИ + иллюстрации] - Михаил Востриков

крылья — деревянные рамы, обтянутые перьями. Издалека казалось, что это не всадники, а хищные птицы, слишком тяжёлые для неба, но слишком гордые, чтобы идти по земле. Мечи. Длинные пики опущены, как стальные жала, вперёд — на врага!

Земля дрожала. Командир не кричал. Это было не нужно: движение было выучено до рефлекса. Крылья всаднику не мешали. Когда он разворачивался, перья шуршали — странный, нечеловеческий звук, от которого враг оборачивался не на удар, а на их шорох и терял долю секунды. Этого хватало, чтобы клинок нашёл путь к телу врага через щель в броне. Они не торопились, шли ровным аллюром, абсолютно уверенные — всё, что стоит у них на пути, будет сметено и уничтожено.

На дороге, уже довольно далеко, но ещё были видны наши буйволы, подгоняемые Речи. Дверь маминого фургончика была плотно закрыта — учёная.

— Огонь! — крикнул я, падая рядом с моим дедом Симом, успевшим выволочь из фургона несколько мешков с песком и укрыться за ними. Я посмотрел на деда. Он лежал, прижав уровень горизонта к груди, как ребёнок прижимает игрушку. Но глаза были спокойные.

Огонёк побежал по шнуру. Я заткнул уши и открыл рот.

То, что произошло в следующие секунды, на языке людей не имело названия. Двенадцать пусковых труб последовательно, с жутким воем выплюнули огонь — белый, как раскалённый песок, собранный в кулак. Воздух стал тяжёлым, как вода. Каждый вдох теперь давался с усилием, будто мы лежали на дне озера.

Снаряды ударили одновременно — по всадникам и пролому со стоящими в нём Титанами, как двенадцать новых солнц. Белый огонь рвал железо и плоть. Доспехи, которые могли выдержать копейный и сабельный удар, в этом огне исчезали вместе с телами, на которые были надеты. Криков не было — на него у всадников не находилось времени.

Первые шеренги перестали существовать сразу. Они не упали — они улетучились. Лошади, всадники, пики, крылья — всё вместе превратилось в белый, ослепительный столб, который пронзил строй насквозь и ушёл дальше, в пролом, в камень.

Я сидел на дороге и тупо смотрел вниз, на свою правую ногу — подошва лопнула, и в прореху была видна моя грязная пятка.

— Замечательно, — сказал я в пустоту. — Теперь придется идти к сапожнику. Представляю его лицо, когда я принесу сапог, пропахший селитрой и горелыми «крылатыми» гусарами. Он решит, что я ограбил бродячий театр.

Огромные фигуры Титанов с оторванными взрывами фугасов головами и конечностями с грохотом рухнули в пролом прямо на всадников. Над камнями полетели: куски тел и металла, обрывки ткани, клочья конской гривы. Всё это горело и осыпалось пеплом. Всадники, частью испепелённые, а частью — разорванные взрывами, были погребены под железными обломками Титанов и глыбами из обрушившихся стен пролома.

Пыль медленно оседала, и в ней кружились перья. Они падали, как снег, но не касались раскалённых камней — вспыхивали, не долетев.

Потом, как через вату, пришёл далекий звук. Глухо застучало множество копыт. Со стороны Мана по Сулойской дороге к нам неслась великокняжеская свита с самим Гулом V во главе.

Князь соскочил с коня, бросил поводья свите и подбежал к нам с дедом Симом, так и лежащими за мешками с песком и глотающими воздух, как рыбы, выброшенные на берег — оглушило взрывами. Из своего фургончика выглянула мама Ани — бледная, но спокойная. Она посмотрела на дымящиеся горы, на нас с дедом, на князя со свитой… и закрыла дверь.

Трое свитских по команде командира сорвались к горам — осмотреть пролом.

Гул помолчал, а потом вдруг встал перед нами на колени, на несколько секунд склонив голову. Свита сделала то же самое.

Прискакавшие от пролома свитские бросили под ноги Гулу обломок древка длинной пики с матерчатым флажком, покрытым какими-то знаками. Коротко глянув на флажок, командир свитских сразу определил:

— Прапорец королевской хоругви «крылатых» гусар Окумы Ляк, город Вор Сява — двести человек, не меньше. Самые злобные, пленных не берут. Не брали. Ротмистр — Станислав Жолткевский. Был.

А я, помолчав, тихо добавил:

— Могут быть ещё.

На дороге уже стояла вереница божедомов со своими катафалками. Видимо им заплатили заранее — страховка воинов, обычное дело. Интересно, они их выковыривать будут из-под завала?

Casus belli

Долгожданный конец пути

Нас троих — моего деда Сима, мою маму Ани и меня, с мелкими вещами, великокняжеские свитские пересадили в роскошную карету, запряжённую парой чалых лошадей, и с кучером в богатой ливрее. Воз с нашими вещами отцепили, запрягли в него обыкновенного буйвола и куда-то отправили, сказав, чтобы мы не волновались.

Фургон с «Ярь-Трубой» и три разноцветных фургончика на магической тяге в город не потащили — запрещено. Речи попросили следовать за двумя свитскими на пригородный полигон. Там он переночует и утром со своей четвёркой гигантских четырёхрогих геррских буйволов поедет в обратную сторону, в Красную Окуму, с заездом в Окуму Буу, за своими телятами аноа.

Мы тепло попрощались. Мой дед Сим полностью рассчитался с Речи за рейс и сказал ему:

— Мы с тобой одной масти — зиждетели. Я пришёл в Красную Окуму с алхимией, а ты идёшь с аноа. И то и другое приносит достаток и удовлетворение.

Я смотрел на моего деда Сима и немного завидовал — как он умеет любую разлуку сделать не горькой, а правильной.

— Счастья тебе и хорошую невесту, Речи Укк, — сказала моя мама Ани. — Хороших девушек в Красной Окуме много. Может ещё свидимся.

— И фургончики пригодятся — телят везти, — обнял я Речи. — А по приезду отмоешь их дочиста и отдашь князю Миху. Фургончики конечно, не телят. Ладно?

Речи неловко поклонился, запрыгнул на облуч, вытер рукавом невольную слезинку и щёлкнул вожжами — вперёд!

Так и пришёл конец нашему обозу, а с ним и длинному пути. Впереди нас ждал Ман.

Городская усадьба

— Завтра утром, князь Сим, жду вас у себя во дворце, будем совет держать, — сказал Гул у ворот красивой усадьбы в тихом переулке рядом с Большенным прешпектом в самом центре Мана. — А пока отдыхайте. Теперь это всё ваше, осваивайте. Прислуга всё покажет, накормит и напоит.

И он ускакал вместе со свитой, оставив нас один на один с небольшим строем людей, одетых по-разному.

«Это повар, — угадал я, глядя на молодца с пышными усами, одетого в белый накрахмаленный поварской китель и колпак. — Эти две